Историческая повесть о походе вятчан на Сарай

“На Сарай!” – новая повесть народного краеведа Евгения Харина. Приглашаем слободских читателей погрузиться в мир истории.

  “Того же лета, в тоу же пороу, идоша Вятчане Камою на низъ и въ Волгоу в соудехъ и шедше взяша градъ царевъ Сарай на Волзе и множество Татаръ изсекоша, жены ихъ и дети в полонъ поимаша и множество полоноу вземше…” (1471 год)

Вступление    

По разлившимся в апреле северным рекам и речушкам небольшой вооруженный отряд возвращался на Вятку. Где на попутном торговом суденышке, где за плату брали лодки, а теперь, вот, – от Устюга, – на санях. Успеть к Миколину дню в Слободу!

Поезд из пяти саней со скрежетом скользил по весенней грязи пополам с залежавшимся кое-где в лесах снегом. Две недели бешеной гонки подходили к концу. В одной из повозок под завесой из медвежьих шкур сидел глава этой миссии – вновь назначенный Вятский наместник и воевода Константин Юрьевич. Нелегкие думы, кружившие в его голове все эти дни, не давали заснуть. Разговор с Государем был недолгий и более похожий на распоряжение. В подтверждение полученных полномочий Костя вёз его грамоту.

В Москве он успел приметить военные приготовления, на вид это были обычные оборонительные меры на случай прихода татар в летние месяцы. Ныне повода вроде не было, дань уплачена сполна и заранее. Зато по Москве открыто ходили разговоры о новгородцах-изменниках, надобности что-то с ними делать, а некоторые из старых знакомцев даже говорили о предстоящих планах большой войны с Великим Новгородом… Не потому ли вятчанам предстояло идти на Волгу? Потревожить татар, отвлечь от соблазна нападения на оставшуюся без войска Москву… Не в этом ли истинные причины и цели порученного ему задания?!

Вереница саней проскочила мосток через ров и влетела в едва открытые ворота усадьбы Вятского наместника, – небольшой крепостицы, расположенной на окраине Вятской волости внутри речной петли Моломы. Отдых с дороги с баней и настоящим обедом, а завтра снова в путь, – время не терпит. В считанные дни предстояло поднять людей, убедить маловеров, найти союзников. Дело затевалось не бывалое и смертельно опасное…

Вятский город   

С утра воевода поспешил в соседнюю Вятку. Древний центр Вятской волости ныне переживал не легкие времена. Войны Москвы и Казани, разорения от набегов татар и черемис, выплаты дани сильным соседям, – всё это подрывало экономику и торговлю, люди расходились в более спокойные места…

По случаю прибытия из Москвы важного гостя Вятские выборные собрались на верху Большой башни. В сопровождении ближайших друзей и помощников наместник поднялся по галерее в просторную комнату со столом и лавками вдоль стен. После короткого приветствия он протянул кошевому Витьку Садыкову свою грамоту. Тот не спеша прочел вслух…

Собравшиеся негромко обсуждали услышанное… Кошевой подвел итог: “Завтра отправляемся в Слободу, там и решим совместно со всеми казаками и вятчанами”. Юрьев добавил: “До той поры это дело надо держать в тайне”.

На другой день уже давно готовый Нукратский флот в полном составе из пяти десятков судов ушел вверх по реке в Слободу, где на великий весенний праздник Миколин день съезжалась вся Вятка: молиться, торговать, заводить знакомства, заключать договоры и строить планы на лето. Всем им везут из Москвы важную весть.

Микулицын город  

Небольшой городок был заполнен людьми как никогда. Торговля шла на главной улице посада, вдоль которой громоздились на сколоченных столах и лавках привозные и местные товары: изготовленные за долгую зиму орудия, оружие, ножи, зеркала, конская упряжь, кожаная обувка, домотканые и привозные ткани и уже готовые рубахи, шаровары и юбки, вышитые узором платки и вязаные ноговицы всех цветов и размеров. Продавали и покупали исключительно мужчины. Микулицкие женщины семейными парами лишь прохаживались мимо развалов добра на прилавках, высматривая, что бы выпросить себе в подарок у мужей и отцов… На поле перед посадом толпились селяне со своим нехитрым товаром: подорожавшим к лету зерном и овощами, сушеными грибами и кореньями, поделками из лыка и бересты. Всё это добро привезли на новеньких телегах, которые также при желании могли продать или сменять. Тут же возле палаток Каринских татар гулял пригнанный на продажу табунок лошадок. И, конечно, во всех концах шла бойкая продажа баранов, кумышки и браги. Правда, в первый день ярмарки до обеда выпивка была под запретом, но к вечеру толпа гуляющих заметно веселела. Тут и там сами собой возникали шумные компании, над которыми вился дымок от костров, в воздухе расходился аромат от жертвенного мяса…

Наличных монет не хватало, многие сделки шли баш-на-баш. Поэтому почти каждая стоящая вещь проходила через несколько рук пока не находила своего конечного обладателя. Лишь с началом бойкой меховой торговли на местный рынок вываливались серебряные новгородки, московские “чешуйки” и обрезанные ордынские дирхемы. Но все они вскоре оседали в мошнах удачливых торговых вятчан, гонявшихся за этим серебром…

В саму крепость, заселенную, в основном, молодыми не женатыми казаками, пускали только больших людей – зажиточных вятчан и дальних гостей, которых, правда, случалось немного. Здесь торговали особо ценными мехами. Лучшая пушнина доставалась перекупщикам и приезжим купцам…

Перед началом торгов в храме возле статуи Миколы для избранных проходили особые торжества. Под охраной дюжих казаков-монахов с косарями в руках для обозрения собравшихся наружу вынесли укрытую в домике-киоте Вятскую реликвию – небольшую иконку в серебряном окладе. В сопровождавший ее ящик прихожане кидали на счастье и здоровье медные монетки, вырученные за шкурки белки…

Наступало время праздничной трапезы. На открытых небу столах, подручных чурбаках или просто на траве, выкладывали припасённые и прикупленные на ярмарке закуски и выпивку…

В крепости за длинным столом сидела вся Вятская старшина – выборные воеводы и ватаманы, гражданские чиновники, духовенство, прославленные в прошлых боях ветераны, а также зажиточные вятчане – торговцы и владельцы крупных угодий. Приглашены были и заречные соседи слобожан – Каринские князья. Во главе стола сидел Костя Юрьев. С него начался обход братины – серебряного ковша с крепким самогоном – первачом. Стараясь не опалить волосы синеватым пламенем, каждый пил глоток и передавал соседу. Недостаток жидкости время от времени пополнял виночерпий – молодой казак Дамир в красной рубахе, синих шароварах, с коротким клинком на поясе. Впрочем, при оружии были все присутствующие.

Разговор зашел с обсуждения Московских дел. Прибывший только что оттуда Константин, как бы невзначай, рассказал о виденных им приготовлениях к отражению ожидаемого нападения Волжских татар, помянул ходившие по столице слухи о еретиках-новгородцах… “Войско в Москве собралось до тридцати тыщ, и еще столь же, говорят, на рубежах стоит” – заверил он. “Новгородцы завели у себя жидов книжников, свернули на ересь! От русской веры отступились!” – повторял он слышанное в Москве. Вятчане вяло обсуждали эти новости, но по мере возрастания градуса винных паров, всё громче поругивали обнаглевших новгородцев, тянущих жадные руки далеко на восток…

На Сарай!  

После затянувшегося обеда уже на закате солнца неожиданно для многих Большой колокол пробил сбор. Подвыпившие за день казаки и все остальные вооруженные мужчины собирались в крепости на площадке перед Домом Миколы, где недавно гуляло праздничное застолье… Там на галерее храма уже маячил присланный из Москвы воевода и прочее воинское начальство. По их суровым лицам угадывалось, что разговор будет серьезный.

Громким голосом Костя Юрьев зачитал:   “Грамота Великого князя Московского и всея Русии Ивана Васильевича на Вятку и в Слободу и всю Вятскую землю, вятчанам и слобожанам и воеводам и ватаманам и князьям и всем большим людям и козакам тех мест, кристианам, бисерменам и прочим. Дано вами крестное целование и рота быть за одно с Великим князем Московским против недругов его. Ведомо стало нам, ныне тайно идёт к Москве враг наш злейший Волжской царь Ахмат от Великия Орды со всею силою. А вы бы, честные вятчане, пошли по Волге на низ, как встарь хоживали, и суды ордынские торговые и воинские пометали, и селитьбы их пожгли. От того бы нам, Государю вашему, помощь великая была, а вам прибыток. Грамота дана наместнику нашему Костятину Юрьеву. Писано на Москве апреля 20-го в лето 6979-ое”.

С минуту над толпой стояла мертвая тишина. Сказанное доходило до умов. Наконец, послышались робкие замечания, начался легкий пересуд, переходящий в шум и гвалт всеобщего обсуждения… Раздались выкрики: “Любо! Давно пора добить гадов! Нечего Волгу заступать! Торговать не дают! Волга наша!” “На Сарай!!!” – грянул хор голосов. Обсуждать нечего. Костя поднял руку и дождавшись минутного затишья подвел итог: “Общий сбор через три дня 12-го мая! До той поры торги продолжать, суда гостей из города не пускать!”

Расходились неспеша, до поздна обсуждая детали предстоящих сборов…

Тем временем воеводы и ватаманы собрались в избе Микулицкого кошевого Ганикея, – статного мужика сорока лет, потомка известного ватамана ушкуйников Анфала Никитина. Здесь же сидел Каринский князь с сыновьями. Все смотрели на него, что скажет? Князья эти управляли левобережьем Вятки, где после поражения от ушкуйников собрались уцелевшие Вятские язычники. “Дам тебе отяков и бисермен лучших джур и сына старшого. Всех людей тыща!” – изрёк князь. Изба облегченно и радостно выдохнула, вятчан наберется теперь три тысячи! Хватит чтобы заполнить стрелками и гребцами все 150 скоростных Вятских судов.

На другой день ярмарка продолжалась, но цены, особенно на оружие и снаряжение, выросли, а людей заметно убавилось, многие разошлись по своим домам попрощаться с родными и собраться в путь. Кроме Микулицына в Слободе был большой город Кошкаров и еще два городка поменьше. Предстояло оснастить суда парусами, некоторые подновить смолой, а главное, лично вооружиться, окончательно наточить клинки, собрать запас стрел, просушить порох, подлатать походную одежду, обувку и броню.

***    

К утру условленного дня, растянувшись почти на версту, боевые суда вятчан стояли на песчаной косе под крутым берегом Микулицыной крепости. Сюда же подходили со всех сторон пешие и конные. Народу собиралось даже больше, чем в первый день Миколиного праздника. В крепости началась служба с пением, вскоре из нее с процессией казаков при полном оружии вынесли походную икону ушкуйников – резной образ Миколы Бабая. На сей раз он был открыт для всеобщего обозрения и лик страшного Старца пронимал до дрожи даже видавших виды беспрерывно крестящихся мужиков…

Образ установили на мачте головного воеводского судна с охраной из лучших арбалетчиков и пищальников. Впереди пошли колынские суда, следом слободские. В качестве стрелков в них расселись заречные вотины и бисермены, хорошие лучники и метатели коротких копий-дротов. В особом судне с полотняным навесом разместился Каринский молодой князь Бека-Даиш в окружении своих татар.

Казанский посол  

Спустя сутки флот остановился в устье Моломы возле Вятского Города для окончательной изготовки для похода. Это касалось, в основном, местных вятчан. Ну, а Косте Юрьеву предстояло навестить Казанского посла, обосновавшегося в соседней небольшой крепости Колын. Эта крепость была поставлена еще Волжскими болгарами и потому была устроена по их обычаю: с водопроводом и теплыми полами в жилищах. Располагаясь на важном раздоре, она часто переходила из рук в руки, последние годы за нее боролись Москва и Казань…

Десяток всадников под знаменем Вятского наместника после минутной задержки у проездной воротной башни, впустили внутрь. Городок был явно встревожен близким скоплением судов: на стенах толпились сторожа, а по улочкам, громко перекликаясь, сновали казаки при оружии. На сей раз Вятского наместника для церемонии подержали в ожидании не долго. Сам Тохтабай в домашнем золоченом халате вышел к нему с протянутыми руками и восточной улыбкой-маской. Обнялись. “Костатин! Ходи, садис и буд каки дома!” – радостно приветствовал он гостя. Тот в ответ для важности передал приветствие от Великого князя, с которым недавно виделся. Не забыл и Казанского царя Ибрагима, да, продлит Аллах его годы! Уселись на корточках вокруг низенького столика. Слуга начал подносить закуски, чай, не забыл и местную кумышку. Начался неспешный разговор о том, о сем… Наконец, Константин достал из полы Московскую грамоту и протянул казанскому послу. Содержание ее заметно озадачило татарина. От себя Костя добавил: “Великий князь ожидает твоей помощи в этом деле… Добычу поделим по-братски!” – поспешил заверить он. Посол долго молчал, с шумом отхлёбывая из чаши горячий напиток… Наконец, с хитроватой улыбкой произнес: “Дат свои люди без воли царя нилза! Вот есле казаки сам захочит, тода неволи нет!” Казаков Арских было при нем до семи сотен, часть жила при охране посла в Колыне, другие в городках ниже по реке, Урджуме и Малмыше. Дело завязалось. Союзники будут.

Самолет Живухи

Уже скрылись за поворотом реки стены Котельного городка, уже вся флотилия встала в походный строй, когда вдали как из под воды вынырнула какая-то запоздалая лодчонка. Вскоре она приблизилась, догнала хвост колонны судов, и заскользила далее, пока не поровнялась с ушкором Микулицкого ватамана. На лодке приподнялся человек в ватаманских шароварах: “Эй, Ганикей! Чево так тихо идешь!? Давай за спор, кто первой в Казани будет!? Ставлю бочонок вотки, сам варил зимой еще, на травках настоял! А ты мне свою саблю болгарскою ставишь! Говорят, она больно хороша!” – Не услышав ответа, разговорчивый уже не так громко, для своих, добавил: “Ссыш, Ганька, слабо тебе наш самолет догнать!”… “Эй, Мясо, разворачивай рогожу на полный ход!”- прикрикнул он на незадачливого паренька из своей ватаги. Тот вскочил и деловито начал подвигать парус к ветру. И наглый как его хозяин ушкор полетел вперед.

Когда он легко обошел флагманское судно, Юрьев спросил сидевшего рядом Витька Садыкова: “Кто такой? Чо там кричит!?” – “Дак, это Живуха Кошкарской! Мол, разведать пошел…” – “Кто послал этого … дурака!? – ругнулся воевода. “Может Ганикей…” – предположил Витько и добавил: “Ему какой-то мастак косой парус наладил, теперь летит как птица даже и против ветру!”

А тем временем вдоль берега флотилию сопровождали всадники. По бунчаку болтавшемуся на древке, это были их союзники – Арские казаки… На Каме к ним прибавились сотни три охочих казанских татар, а затем в устье на переправе – горные черемисы и еще какие-то казаки. Конное войско росло на глазах.

Первая добыча  

Скоростной кораблик Живухи первым вышел в Волгу. Волна здесь заметно покачивала, наровила переброситься через невысокий бортик. Вдали показалась большая торговая посудина. Шла попутно на низ под Московским знаменем… Поровнялись, Живуха начал допрос: “Эй, на корыте, куды идёте!?” По борту корабля, горой возвышавшегося над его лодчонкой, высыпали люди, некоторые при оружии. Вперед выступил самый важный и проорал: ” Купец московской Аврамий, иду в Сарай с торговлей государевой и своею. А ты чей будешь?!” Крепко ухватившись за поручень и покачиваясь на своих не ходячих ножках, тот нагловато отвечал: “А я Живуха, раб Божий, а со мною ватага головорезов! Так шо ты, баранья шапка, кидай сюда свою пистоль и прочие игрушки, если хош пожить ишшо малёхо!” В подтверждение его слов сидевшие и стоявшие рядом с ним направили оружие на людей московского купца и как только те в ответ засуетились, дали залп…

Люди Аврамия корчились на палубе, один перевалился за борт. Сам купец присел и лопотал что-то на непонятном языке. Рыжий с круглой как луна конопатой мордой Тебень довольно произнес: “Всех своих поганых богов вспомнил!” Ушкор в это время приблизился к судну, двумя крюками-кошками подтянулся к нему и спустя минуту “головорезы” Живухи очутилась на палубе захваченного таким путем судна. Пока ретивые разбойники добивали разбежавшихся матросов, их ватаман, теперь уже сам возвышаясь на костылях над перепуганным ползающим на коленях купчишкой, продолжил допрос. Поддев концом сабли отороченную мехом тюбетейку, и брезгливо рассматривал ее, он спросил: “Чево везёшь, басурманска рожа?!” – “Разной товар, конская сбруя, кожи выделанные, зерно…” – перебирал купец. Товар в самом деле громоздился на палубе в тюках и мешках. Из трюма высунулась рыжая голова: “Там народ какой-то десятка два!” “Выводи на свет!” – скомандовал Живуха.

На палубу вереницей выползали разномастные люди. “Это работники и мастеровые, все своей волей в Орду идут!” – лопотал Аврамий. Последними поднялись две женщины, одна была старуха в черном, другая, совсем молодая, в цветастом наряде… “А это везу в Сарай невесту для нашего даруги Махмуд-Оглана, вот грамота для него!” Живуха развернул протянутый свиток, но ничего не понял. Он знал только русские буквы на бересте, а тут были какие-то каракули. Стоявший рядом Мясо решил было блеснуть своими знаниями татарского письма, но кроме слова “Калым” тоже ничего не разобрал. Когда-то Мясо растратил доверенную ему кругленькую сумму и теперь по решению суда отрабатывал Живухе свой долг, как “вечный раб” сопровождая во всех его передвижениях…

Живуха обратился к людям: “Ну, куды вас девать? Кому повоевать охота? Есть такие?” Выступили двое помоложе, потом еще один. Живуха осмотрел новобранцев, спросил имена и скомандовал: “Разбирай оружие какое тут найдете и к нам прыгай! Остальных высадим на берег, они нам без нужды. Девку с собой возьмем, Сарайскому тотарину продадим с наценкой за ускорную доставку!” – рассудил он. “Старуху за борт кинуть, от нее толку нет!” – предложил краснощекий Чижко. “Пускай при ней остается вместо печати. А то я тя охочего до баб знаю! До хрени поди изнахратил!” – отвечал ватаман. “Мне рыжие татарки не больно любы, царапают как кошки! Потерплю до черных Сарайских! У них зады во!” – отшутился Чиж. “А с этим шо делать?” – Тебень указал на лежащего у ног Живухи почти в беспамятстве торгоша Аврамия. Тот очнулся, вытащил из полы мешочек и высыпал из него горсть золотых и серебряных монет. Тебень поднял пару, рассмотрел и, сплюнув, процедил: “Купеч мошковски, а деньги жидовски! За борт эту падаль вместе с его говном!” Живуха не стал перечить своему лучшему “головорезу”…

Присматривать за татарками он поручил Каре, – молодому крещеному вотину, ученому богомазу не питавшему интереса к этому промыслу. Вместе со своим другом Мишкой они сели ближе к корме судна, где за мешками с товаром отгородили уголок для женщин…

Спустя час проходившая мимо флотилия успела рассмотреть горящий возле берега корабль. “Живухина работа!” – догадался Ганикей…

На Волге

Живуха в это время, убрав парус, неспешно сплавлялся по течению, команда закусывала добытым провиантом, по случаю удачного дела не обошлось и без вотки. Кое-что из московского товара перекочевало в ушкор и теперь мешалось под ногами… Живуха, усадив возле себя новеньких, стал угощать и расспрашивать, кто и откуда. Оказались из городских, проданы купцу за всякие провинности: один беглый Владимирский холоп, другой – Звенигородский – не ужился со своим хозяином, третий клянется, что вольный, но явно темнит, наверно попался на татьбе… В общем, люди наши, решил про себя ватаман, но предупредил: “У нас порядок строгий, за всякие делишки суд один – секир башка! Воровать, задираться и отсиживаться в сторонке мы не дадим! Пока на вёслах посидите, телом окрепните. Как себя покажете в деле – примем в наше Братство!” И, отхлебнув из ковша еще немного, скинул свои полосатые сине-желтые шаровары и плюхнулся в воду. Молодые заволновались, вода еще холодна, но неспешно раздевающийся Чижко, готовый последовать за Живухой, успокоил: “Дак, он как рыба плавает!” И точно, фыркая и подныривая, тот сделал пару кругов вокруг судна, и, подержавшись минутку за бортик, самостоятельно взобрался на своё место…

Ватаманство Живуха получил от отца, известного заводилы и забияки, сполна оправдав свою породу. Даже когда от удара по голове у него отнялись ноги, сохранил авторитет и продолжил командовать небольшой ватагой.

Ближе к вечеру сидевший на носу самый молодой глазастый Усик прокричал: “Кажись снизу кораб идёт! Да, не один!” Дремавшие на мешках с кожами оживились. Вскоре стало ясно, что идет целый караван из пяти больших судов. Это были известные на Волге многовесельные татарские галеры с сильной охраной. Самолет Живухи спешно стал разворачиваться, но их, всё-таки, успели заметить. С переднего судна вылетел десяток стрел, одна из которых впилась в бортик рядом с ватаманом. С таким противником им не совладать, надо идти за подмогой. Предстоял настоящий бой. Увидев удирающий ушкор, татары на галере радостно закричали и замахали саблями. “Посмотрим, как вы скоро запоете!” – пригрозил им Живуха…

Оповещенные Живухой вятчане успели изготовиться в боевой порядок, зарядить пищали и запалить жаровни для поджиг. Передовые ушкоры появились неожиданно, и на малом расстоянии пошли друг за другом мимо каравана, ведя непрерывную стрельбу с обоих бортов, не давая татарам высунуть головы. Под прикрытием этого огня абордажные команды, цепляясь за бестолково вздымавшимися весла, лезли вверх, сходу завязывая палубные схватки на клинках…

Лишь флагман не давался, всех, кто успевал забраться на него, сбрасывали в воду, иные сами спасались вплавь. Полторы сотни вятских суденышек облепили его со всех сторон, так что запрудили собою всю Волгу. Стремясь достичь цели, ухари перескакивали с одного ушкора на другой, с матом проваливаясь в полыньи меж бортами. Но всё без толку!.. Видя такое упорство, потомственный речник Витько Садыков приказал поджечь корабль. Полетели припасенные на этот случай смоляные факелы. Теперь уже сами татары прыгали в воду, исчезая в темной воде быстро надвигавшихся сумерек… Из трюмов галер доносился вой прикованных к своим местам гребцов. Некоторым удавалось освободиться, и они также барахтались в воде, надеясь на милость победителей… Под шумок баталии одна галера попыталась скрыться, за нею устремилась погоня…

***

Подходила к концу неделя плавания, мимо проплывали заброшенные после нашествия Тимура города Орды, – Увек, Камыш, Бездеж, – ныне жалкие поселки полунищих рыбаков, говоривших на смеси всех известных языков и наречий… Сопровождавшая вятчан казачья конница шла вдоль правого горного берега Волги, на восточном хозяйничали ногайцы, пока они держали не надежный нейтралитет… На ночь останавливались лагерем в соседстве с казаками, отдых и корм был нужен их коням.

У Бездежа-Бельджамена владения ногаев кончились, это стало понятно по опустевшим степным просторам, ранее тут и там у реки на водопое виднелись кони кочевников. Ниже по реке начиналась Сарай-Орда. Здесь конные решили делать переправу. Всадники спешивались, и, держась за своих коней, уходили в воду. С этого часа разбойная прогулка по Волге становилась открытым нападением на Великую Орду. До цели оставалось всего два дневных перехода.

Вятчане, поджидавшие в своих судах на том берегу, с интересом рассматривали малознакомых им казаков. Народ оказался очень разноликим, некоторые, несмотря на сильный загар, выглядели как они, другие были не отличимы от татар и ногаев. Русский язык знали не все, крещеных явно мало. Но всё они были молоды и крепки телом, на конях держались ловко, хоть и были неважно вооружены…

Наблюдавший за переправой Костя Юрьев насчитал около трех тысяч казаков. Многие имели второго коня для поклажи и смены при длительной скачке. Тут же на берегу он знакомился с их атаманами-главарями, все носили татарские имена. Надо было сговориться о дальнейших планах. Мрачная догадка, которую он до последнего дня гнал от себя, находила подтверждения… Никто из живших вблизи переправы не видал и не слыхал, что Орда нынче переходила Итиль – так звали они низовья Волги.

На Ахтубе    

От купцов бывавших на нижней Волге, знали, что главные города Орды лежат на левом берегу реки Ахтубы, отделившейся от Итиля ниже Бездежа. Здесь в междуречье простирались поля и сады ордынцев, по весне на половину затопленные паводком. Восточный берег Ахтубы, местами приподнятый на три сажени, был покрыт свежей зеленой травой, летний зной еще не выжег степи. По нему шли конные казаки. По пути следования решено было высылать в степь разъезды из числа казаков-ногаев, если что – отбрешутся, мол, табун потеряли.

С полудня на берегу реки показались Царевы Пады – развалины столицы Золотой Орды времен ее расцвета при царе Узбеке. Каменные строения – дворцы, башни минаретов, мечети, бани и усыпальницы – еще хранившие в своем убранстве следы прошлого процветания, вздымались среди курганов из россыпей камней и плинфы других городских построек. Валы и рвы разрушенных укреплений свидетельствовали о бурном прошлом… Всё это былое великолепие тянулась на протяжении многих часов пути до самого вечера. Среди развалин мелькали какие-то путники или бродяги. Казаки допрашивали всех попавшихся, но те про дела Орды ничего толком не знали…

Последний ночной отдых был короткий, без приметных из далека костров и шумной выпивки. Закусывали выловленной на ходу рыбой, которую наскоро запекали тут же на походной жаровне. Идти в смертельный бой нужно натощак, так легче и ловчее, а в случае ранения в живот и безопаснее…

Вышли чуть свет. Последний бросок гнали во всю прыть… Лошади казаков заметно выдохлись, едва поспевая за вятскими скоростными судами, легко скользившими по течению, и подгоняемые взмахами вёсел. Всадникам пришлось спешиться на короткий отдых… А флотилия продолжала нестись вперед… Показался Услан, в прошлом большой пригородный балик, а ныне поселок ремесленников, рыбаков и садоводов. Его проскочили без задержек. До Сарая оставалось два часа лёта.

 Купец Живуха 

На закате солнца под предлогом рыбной ловли (а рыба в Итиле ходила вдвое жирнее, чем в Вятке), ушкор Живухи удалился от общего бивака на берегу. “Пока наши ухабаки весь этот Сарай не разнесли по кирпичу, мы город посмотрим и товар свой продадим!” – поделился он замыслом. “Свиным салом ушкор натрём, он сам полетит!” – уговаривал он ватагу, не вполне разделявшую его тягу к авантюрным приключениям.

Так они очутились у цели на несколько часов раньше остальных. На подходе к Городу попрятали лишнее оружие в особый тайник в днище, при себе оставили лишь приличествующие для мирных торговцев короткие сабли и ножи. Живуха нацепил шапку и халат из гардероба Аврамия, а на шею его же деревянную пайцзу-пропуск.

Сарай открылся перед ними во всей красе утренней свежести. На высоком холме громоздился белый с позолотой Дворец царя, рядом с ним большая мечеть с башнями-минаретами. Эта часть города была окружена стенами. На соседних береговых холмах возвышались дома знати, под ними теснились многочисленные постройки из сырцового кирпича для слуг и разного ремесленного люда. На задворках усадеб прятались чадящие кузницы, склады, землянки рабов… Вдоль берега тянулись украшенные резьбой и цветной плиткой мавзолеи… Над всем огромным городом висел дымок от начинавших рабочий день гончарных мастерских, кухонь и бань…

На пристани стоял десяток судов и много разных лодок, шла разгрузка товаров. Небольшой корабль, причаливший к парапету, не привлек особого внимания. Но спустя пару минут к ним подошли черноволосые детины в чалмах и с кривыми саблями – таможенники. Живуха, стоя в лодке, на татарском наречии, из которого знал не больше трех десятков слов и выражений, представился: “Купец машкавской Живуха Никитич, привёз на продажу десять тюков кож и невесту для Махмуд-Оглана, где бы мне его найти?” И для убедительности вместе с татарской грамотой невесты сунул старшему золотую монетку, подобранную из числа просыпанных на палубе Аврамием…

Недолго торгуясь, весь товар был тут же продан подоспевшим перекупщикам. За несколько медных монет Живуха нанял толмача и довольно неприглядно одетых носильщиков, и в сопровождении десятка своих ближайших “головорезов” направился в Город на поиски счастливого жениха в сомнительной надежде получить с него калым.

Впереди небольшой процессии в кабинке носильщиков, по-татарски скрестив ноги, восседал на изрядно засиженых подушках сам ватаман. Рядом с ним шел толмач, отвечавший на непрерывно сыпавшиеся вопросы. “Как царь поживает? И как бы его повидать?” – осторожно осведомился Живуха. “Улугхан Хаджи-Ахмад две луны назад со вся Орда, с женами и царевичами покинул Великий Город, теперь он в степи кормит своих коней, и будет там пока не полетит белый саранча…” – отвечал тот.

За ними несли вторую кабинку – с невестой для Махмуд-Оглана. Старуха-служанка семенила рядом. Следом за безколесными экипажами, небрежной походкой только что высадившихся на сушу морских гуляк, шествовала охрана купца… Все участники этой сумасбродной вылазки с удивлением глазели по сторонам…

Прямо за пристанью разворачивался базар. День был будничный, людей толпилось не густо, часть площади пустовала. На противоположных концах ее виднелись величественные строения. В одном размещалась общественная баня, а во втором когда-то располагалась мечеть, ныне уже давно закрытая. Вообще, при ближайшем рассмотрении становилось видно, что Город переживал плохие времена, многие дома имели запущенный вид, некоторые разваливались, другие разбирали на кирпичи, в заброшенных усадьбах знати селились бедняки, а некоторые превращались в кладбища. Материалом для мавзолеев и надгробий служили камни и кирпичи из разобранных жилищ.

Но жизнь еще продолжалась. Торговцы и покупатели в разноцветных полосатых халатах о чем-то судачили, договаривались или обсуждали свои дела. Между ними сновали плохо одетые работники, которые в одиночку или вдвоем таскали корзины с овощами и другими продуктами, тяжелые тюки, а также жерди и доски. Из колодца специально приставленные рабы поднимали бадью с водой и разливали по кувшинами и бочкам ожидающих в очереди разносчиков. Тут же у водопоя возле огромного продолговатого корыта стояли верблюды с поклажей. Рядом их погонщики, почерневшие от дороги через знойные пески, жадно пили из больших кувшинов… Помимо мужчин на базаре попадались и закутанные с головы до пят белым или черным покрывалом женские фигурки…

В гостях у Махмуда 

Усадьба Московского даруги Махмуд-Оглана оказалась просторной. Невесту со служанкой увели во внутрь большого дома, а гости расположились под навесом, примыкавшим к дому в виде большого крыльца с деревянными колоннами. В дальней части двора они разглядели конюшню, какие-то мастерские, жилища работников и слуг, здесь же на дворе имелись умывальня и уборная… Радостный хозяин, крепкий узбек лет тридцати с черными волосами и такими же глазами, распорядился накрыл им стол.

В разгар трапезы через толмача, стоявшего рядом за его спиной, Живуха стал намекать хозяину на благодарность за свою работу. Тот ушел в дом, и довольно долго отсутствовал. “Мешок с золотом собирает!” – радостно предвкушал ватаман. Но вместо ожидаемого тот вынес какую-то бумагу и маленький мешочек с серебряными дирхемами. Толмач бегло перевел: расписка в получении товара – девушка со служанкой и два тюка с вещами. Живуха заговорил про калым, хозяин не сразу понял, но потом что-то быстро затараторил и сунул палец в сопроводительную грамоту. Толмач глянул и сообщил: “Почтенный Махмут-Оглан выплатил калым еще в прошлом году при личной встрече с отцом девушки, когда тот приезжал в Сарай по своим делам!” И прочел это место в грамоте: “Отдаю тебе по нашему уговору свою дочь Илмиру в оплату полученного от тебя калыма…” – “Фи!” – разочарованно выдохнул Живуха. За товар кож он выручил всего 50 монет серебром, да, еще несколько от этого жениха. Барыш не велик…

Оставалось есть и пить до отвала. Тут как раз поднесли только что изжаренного здесь же во дворике барашка, а для гостей подали большой кувшин с фрязским вином. Сам хозяин пить не стал, зато заметно суетился, часто куда-то отходил. Но на его странное поведение никто уже не обращал внимание… Живуха руками рвал куски мяса и раздавал своим людям: “Этот пожирнее для Кары, он самый худой, много думает!”… От недосыпа, переживаний и сладкого вина он вскоре сильно захмелел, стал орать несвязное и, наконец, повалился на землю и захрапел… Не много дольше балагурили Чижко, Тебень и остальные. Раньше всех, сложив руки вместо подушки, залёг под столом Мясо. Лишь осторожный Кара еще соображал и держался на ногах…

Захмелевшие гости не ведали, что когда их хозяин первый раз отлучился из-за стола, служанка невесты сбивчиво и оттого малопонятно рассказала ему, что во дворе у него не купцы, а разбойники из Нохрата, и что их на реке и в степи очень много, и что скоро они будут здесь, – хотят разграбить весь Город!

В то, что какие-то разбойники могут напасть на Ордынский город верилось с трудом. Такого не бывало со времен Мамая… Махмуд поднялся на галерею. До горизонта, сколько хватало взора, простиралась пустынная степь, а гладь реки не нарушало ничто, только у пристани как обычно стояли торговые суда… Поднимать тревогу он не стал, решив, что старуха перепугалась, став свидетелем обычной разборки между купцами-урусами. Но с подозрительными “гостями” следовало разобраться. Для начала Махмуд решил подпоить их, для чего послал за крепким вином к жившему неподалеку знакомому торговцу из Кафы…

Спустя час, убедившись, что незваные гости спят в повалку, узбек, перед тем как распорядиться связать их, снова взбежал на галерею. Как раз в это время из-за поворота реки показались первые ушкоры. Как завороженный он стоял и считал: пять… десять… двадцать… Наконец, сбившись со счета, бросился в дом, схватил в охапку саблю, шлем, доспехи, и, на ходу крикнув своим охранникам, – “изрубить урусов!” – нырнул в женскую часть, где, ничего не объясняя, ухватил за руку жену и потащил наружу. Та едва успела взять с собой ребенка…

На конюшне хозяин дал указание обескураженному конюху: “Немедля скачи в степь, найди Орду и оповести, что урусы напали на Сарай!” И на двух лошадях они с женой спешно покинули усадьбу. Попадавшие им навстречу ничего не подозревающие прохожие, шарахались к стенам домов… Спустя четверть часа, верховые въехали в открытые ворота крепости…

Кара со своего места под навесом заметил бегство хозяина, и начал поднимать спящих товарищей. Это оказалось не просто. Чижко, хоть и встал на ноги, но соображал плохо, зато начал размахивать саблей, рубанул по столбу навеса, к счастью, тот устоял. Мясо очнулся сразу, но готовности воевать не выказал, вместо этого дал деру к воротам. Там его поджидали двое явно недружелюбных охранников. Пришлось с криками ретироваться. Этот крик окончательно разбудил всех кроме ватамана. Поняв в чем дело, ватага рванула на помощь. Вёл ее Кара. Вскоре все узбеки были перебиты, наши не пострадали, только Мишко получил глубокий порез плеча (доспехов ни у кого не было), кровь текла ручьем, раненый бледнел и терял сознание…

Где-то вдали послышались хлопки выстрелов, похожие на рассыпанный горох. Началась высадка судовой рати…

Конец Великого Города   

Передовые суда высаживали стрелков на пристани. Но вскоре здесь стало тесно, и остальные причаливали прямо к пологому берегу под стенами Города. Дело было известное – убивать всех мужчин с оружием. Действовали сложившимися судовыми командами, у каждой такой ватаги свой ватаман…

Первый бой произошел на базарной площади, когда на нее откуда-то сбоку неожиданно выскочил отряд конных татар городской стражи. Они стали топтать и рубить поднимавшихся с пристани врагов. Вятчане отступили, некоторые укрылись в соседней улочке. Но с судов поднесли пищали, их огнем удалось перебить часть лошадей, другие, испуганные шумом выстрелов, не слушая седоков, обратились в бегство…

В это время со стороны степи в Город ворвались казаки. Разгоряченные многочасовой скачкой, они секли всех без разбора: караванщиков на верблюдах и лошадях, пеших и конных, узбеков и их слуг, простолюдинов и ремесленников, – всех встречных-поперечных, вздумавших покинуть опасное место… Перебили они и бежавших от огня вятчан конных стражников.

По узким улочкам, почти бегом, опьяненные первой кровью, продвигались вверх, – застать врасплох богатые дома узбекской знати. Наибольший интерес вызывал возвышавшийся над всем городом Дворец царя. Именно к нему стремились самые горячие головы. Менее уверенные в силах шли второй волной. Перемахнув через забор или выломав ворота, врывались в усадьбы, убивали мужчин, наскоро хватали ценные вещи, а молодых женщин со связанными руками конвоировали на свои суда. Девок как ценный товар берегли до поры, насиловали зрелых женщин… Тут и там, часто уже в тылу атакующих, происходили мелкие стычки и поединки с одиночными узбеками, неизвестно куда и зачем бежавшими. Таких преследовали, укрывшихся в жилищах, брали штурмом… В нескольких местах города занялись пожары, особенно заметные в быстро наступавших сумерках…

Крепость с Дворцом царя и главной мечетью не сдавалась. В ней собралось около тысячи человек, половина из них воины. С башен летели стрелы, ворота не поддавались. Штурм отложили до утра…

Добыча

В доме сбежавшего Махмуд-Оглана оказалось больше десятка перепуганных женщин всех возрастов. Очнувшийся Живуха кричал: “Мне оставьте молодую и самую толстозадую!” Одна из узбечек забралась в дальний угол подвала и там с кинжалом в руке не подпускала к себе никого. Таких уважал Тебень. Приговаривая свою любимую поговорку “надо уметь кошку еть шобы не сарапалась”, он, не взирая на полученные укусы, порезы и ссадины, слегка придушил дикарку, и, связав руки, сделал своё дело…

Татарок в доме не нашли, видимо, те успели сбежать через низенький потайной ход, обнаруженный Карой за конюшней. Он выскочил наружу, но в лабиринте переулков никого не нашел, и, заметно приунывший, вернулся в захваченную усадьбу к шапочному разбору… Живуха предложил ему одну из своих девок, которая пострашнее…

На утро пора было оставить гостеприимную усадьбу. Раненого Мишку тащили на руках, женщин связали всех вместе и вереницей повели к реке. За подолы многих из них держались дети… Они тоже ценная добыча…

Тем временем Живуху с Чижом потянуло на поиски сокровищ. Еще вчера они присмотрели множество усыпальниц и могил, устроенных совсем рядом на заброшенных усадьбах…

Вернувшийся с пристани Мясо, привел в помощь трех молодых парней, оставленных на охране судна. “Хватит им вёсла сушить! Пора делом заняться!” – обрадовал их Живуха. Раздобыв лопаты и погрузив ватамана на подвернувшиеся носилки, джуры понесли его по городу. Вскоре за жилыми кварталами их жадному взору открылись красивые усыпальницы, а возле них могильные камни с непонятными буквами и знаками… Еще в детстве Живуха слыхал, что богатых жидов хоронят с золотом! И вот теперь ему хотелось проверить эту сказочную байку. “Даже если по одной монете кладут в каждый гроб, и то есть смысл покопаться!” – рассуждал он на ходу.

В трех отрытых гробах ничего интересного не нашлось. Лишь в четвертом в ногах истлевшего покойника лежала мелкая серебряная монетка… Чтоб не пропадало добро и работа, ватаман приказал раздобыть большой котел и еще другой поменьше… И завертелось… С реки таскали воду, в одном котле промывали останки из могил, отбрасывая кости и песок. Раствор сливали в большой котел, под которым непрерывно горел сильный огонь. К концу работы на дне собралась сероватая соль – селитра годная на порох. Ее ссыпали в кувшин. В другом кувшине запасли толченый уголь. Оставалось найти нужную пропорцию и смешать. “Этим Кара-алхимик займется!” – подвел итог Живуха. Глядя на них и другие слобожане принялись пополнять свои изрядно опустевшие боезапасы…     “Тое же зимы Вятчане съвокупльшеся, шедъ взяша Сарай Великий, Татаръ всехъ изсекоша, а сущее все разграбиша, а инии мертвыхъ раскопываючи грабяху”.

Штурм крепости 

С первыми лучами солнца со всех концов уже разграбленного Города у ханской цитадели собирались жаждущие лакомой добычи вятские казаки. Сотни пищалей и самострелов, десятки тысяч стрел были готовы к последнему сражению. Под их непрерывным заграждающим огнем к воротам подтащили дубовое бревно и с разбегу ударили. С третьего раза те поддались, в образовавшийся проём после обстрела из пищалей полезли прикрытые доспехами самые ловкие вятские лихачи. Начались жестокие стычки внутри крепости. Но силы не равны, атакующих всё прибывало, защитники редели, наконец, остатки их укрылись во дворце и мечети. Снова пошло в ход дубовое бревно, снова затрещали ворота… Ворвались внутрь…

В большом зале хорошо освещенном солнцем, проникавшим из окон под потолком, завязался последний бой. Спустя полчаса красивые мозаичные полы покрыли лужи крови с десятками мертвых тел. Прямо по ним живые победители выводили из дальних покоев десятки женщин в дорогих одеждах из разноцветного шелка: жен и дочерей Сарайских вельмож, их служанок и рабынь, наложниц из царского гарема… Тут же начинались стычки с драками из-за дележа добычи… Но ватаманы еще ночью заранее решили меж собой спорные вопросы, и теперь наводили порядок среди своих людей…

Тем временем, самые ловкие как кошки лезли вверх на купол Дворца, где в лучах заходящего солнца слепила золотом Хазарская Звезда. Вскоре она полетела вниз вместе с покрывавшими ободранный купол кусками позолоты…

“Того же лета ходили Вятчане ратью на Волгу. Воивода был у них Костя Юрьев. Да взяли Сарай и полону бесчисленная множество и княгинь сарайских”.

***

Мишку закопали на берегу. Здесь же в общей яме положили еще трех парней с ушкора Живухи, погибших на улицах Города и при взятии Дворца… Победа далась дорогой ценой, семьсот вятских молодых казаков остались в чужой земле… Их более везучие товарищи обзавелись кой-каким скарбом и невестами…

Илмира   

Увлекаемая служанкой, Илмира бежала по узенькой улочке. Слух о нападении расходился по городу на их глазах. Отовсюду выскакивали испуганные люди, что-то обсуждали, некоторые уже бежали навстречу им, другие обгоняли. Мужчины с оружием в руках, женщины с детьми и вещами… Сара, в надежде обрести покой и защиту, искала дом, в котором родилась и выросла много лет назад. После долгих блужданий уже в сумерках при свете пожаров, ей это, всё-таки, удалось. Но знакомое жилище оказалось пусто, видимо, давно брошено. Всю ночь они провели в темном гнилом подвале, со страхом прислушиваясь к голосам и крикам на улице. С первым утренним светом Сара отправилась наружу поискать воды… Прошел почти весь день, но она так и не вернулась….

Гонимая жаждой и безысходностью, девушка покинула своё убежище и побрела по пустой улочке, спускавшейся вниз к реке. Кругом валялись изрубленные окровавленные тела, некоторых ей пришлось с ужасом переступать, стараясь не всматриваться в лица. Мужчины и женщины, старики и дети во всевозможных позах. Около одной закутанной в темное фигурки валялся разбитый кувшинчик…

Она вышла на берег, с высоты его открывался вид на Ахтубу, по которой неспешно поднимались тяжело груженые суда. Над одним из последних раздувался знакомый треугольный парус… Илмира спустилась ближе к воде чтобы напиться…

***

Живуха, уже изрядно опохмелившийся после всех приключений дня, блаженно восседал на носу судна в обнимку со своими девками. Неожиданно впередсмотрящий Усик оповестил: “Кара, кажись, твоя татарка на берегу стоит! Точно она, никто так здесь не одевается! Греби к берегу, подберем!” Кара на ходу выскочил из ушкора и по мелководью взбежал на берег. Илмира, заметив его приближение, попыталась улизнуть, но он нагнал ее и схватил на руки. Та трепыхалась как рыба. Но на сей раз он держал крепко. Когда шли в воде, девушка затихла, лишь иногда какая-то судорога проходила по ее крепкому маленькому телу…

Очутившись в лодке, беглянка, расталкивая сидящих, заняла свое прежнее место на корме… Глядя на это, Живуха сострил: “Кара, с тебя за машковску татарку калым причитается!” Все засмеялись. Только сидевшие в корме пленницы недружелюбно зашипели в ее сторону…

Конец 1 части

 Источник: samlib.ru

Поделиться

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Одноклассники

Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *